Дина: Это подкаст «Квирь Культуру», и сегодня веду его я, координатор ЛГБТ-кинофестиваля «Бок о Бок» Дина. В предыдущей части выпуска «Я буду рядом: истории родителей и квир-детей» мы поговорили с Павлом Лопарёвым, продюсером фильмов проекта «Плюс Голос». Ну и как может быть выпуск про родителей квир-детей без самих родителей? Во второй части выпуска мы поговорим с мамой транс-ребёнка из проекта «Плюс Голос» — Ларисой из Молдовы. Я хотела бы попросить тебя представиться для наших слушателей и слушательниц парой слов.

Лариса: Здравствуйте! Меня зовут Лариса, я из Молдовы. Я представляю организацию GENDERDOC-M, в которой у нас есть группа поддержки родителей. Мы выбрали себе название BeeParents (от английского bee — пчёлка). Выбираем себе какой-то логотип всё, но пока мы представляем GENDERDOC-M Молдовы, да. Извините, это такое длинное вступление.

Дина: Всё хорошо, спасибо, Лариса. Я хотела тогда перейти к первому вопросу: помнишь ли ты, когда ты узнала, что твой ребёнок — квир-ребёнок, и что ты тогда почувствовала?

Лариса: Ну, конечно, это было постепенно. Не могу сказать, что в один день — у нас не было такого классического каминг-аута, чтобы ребёнок пришёл и сказал, так огорошил, можно сказать. Конечно, были знаки: я видела, что где-то в 11-12 лет ребёнок начал одеваться по-другому, вести себя так немного отчужденно, отдаляться… не знаю, гулять в одиночестве по городу. Какие-то друзья, как будто и странные, не те, что ты ожидаешь.

Сначала я застала своего ребёнка плачущим и «выпытала», узнала... — я узнала, что у моего ребёнка есть подружка-девочка, а мой ребёнок от рождения тоже девочка. И плачет из-за того, что девочка начала встречаться с кем-то другим. И тогда я поняла, что мой ребёнок — лесбиянка. 

И для меня это не было прямо уж ужасным как-то, но я так… я пыталась себя успокоить. Я всегда пытаюсь находить плюсы в ситуации и думаю: ну ладно, не будет проблем с нежелательной беременностью или что-то в этом роде, да. Но потом, когда я уже увидела, что ребёнок начал и стричься по-другому, и одеваться — сначала так мешковато, унисекс, но потом появились такие прям подчёркивающие маскулинность какие-то именно [моменты — прим. ред.] в поведении, и другие изменения. И я начала думать, что, наверное, мой ребёнок всё-таки транс-мальчик. 

Я не знала особо про это много информации, мне нужна была информация. Я залезла в интернет, её там была куча, слишком много. Единственное, что успела прочитать, пока я не закрыла, — что им очень важна поддержка родителей. И поэтому я решила, что мне надо поговорить с моим ребёнком. 

Я тогда не очень знала про каминг-аут. Это сейчас я уже знаю лучше, что не надо ребёнка к этому толкать насильно, надо было подождать, возможно. Но я такой человек, что я не могу ждать. Если это что-то просто плохо, мне нужно сразу. И, конечно, состоялся разговор — слёзы, всё… Для меня как родителя в тот момент это было ужасно — подтверждение, что да, мой ребёнок себя чувствует мальчиком. 

И да, это было страшно, если честно. В этот момент эти эмоции хотелось бы забыть… могу даже сказать, что это, конечно был ужас, это был шок, это было какое-то осознание бессилия. Потому что я до этого всё время своему ребёнку твердила: «Я хочу, чтобы ты был счастлив», и тут я ему сказала: «Мне кажется, ты выбрал очень тяжелую дорогу к счастью».

И я поняла, что это надо будет противостоять обществу, противостоять огромному количеству людей, настроенных негативно. Это борьба, а я считала себя по жизни, что я не борец. Я всегда соответствовала всем нормам поведения, я всегда была очень послушной — и дочкой, и девочкой, и гражданкой — и никогда не шла против каких-то течений. Я понимала, что мне предстоит очень тяжёлая жизнь впереди, и мне было очень тяжело. 

Извините, что я такое скажу, даже были мысли о суициде, если честно. Потому что я себя чувствовала так, что я не смогу противостоять, и мне не хватит сил, что я очень слабая. Ну это всё в прошлом… Хотя… можно сказать, что это всё в прошлом, но была очень тяжелая пора. Наверное, это то, что мы говорим: все классические стадии горя, которые проходишь от отрицания… Через всё это прошла, это всё было очень тяжело. Я без поддержки нашей организации, конечно, я бы не смогла.

Дина: Спасибо, Лариса, что рассказываешь и делишься. Я как раз хотела у тебя спросить: что тебе помогло на этом непростом пути в эмоциональном плане — справиться или даже, ну, помимо принятия, как-то себя поддержать в этом?

Лариса: Нет, очень-очень было тяжело. Конечно, дети наши, наверное, к сожалению, взрослеют очень рано. Во-первых, они должны поддержать и своих родителей после того, как делают каминг-аут. Я не знаю, есть ли родители, которые прекрасно с этим справляются — им от меня большое уважение, — но тут, наверное, дети с родителями меняются ролями. И конечно, во-первых, ребёнок… Все свои страхи я сначала на него выливала, а он меня пытался как-то успокоить.

Потом… Ну, маме довольно быстро рассказала, потому что мы довольно близки, и она активно участвует в нашей жизни. И потом, конечно, я чувствовала, что мне нужна помощь психолога. Я не знала, к какому психологу обратиться, потому что я до сих пор не уверена, что у нас в стране все они дружественны к ЛГБТ. То есть тут иногда можно получить не помощь, а наоборот. 

И поэтому я очень рада, что у нас в стране была организация, про которую и я знала, и мой ребёнок… Мы оба как-то раз на эту тему поговорили с ним — что и он про неё слышал и я. Мне было очень-очень тяжело позвонить туда первый раз. Но я там уже знаю парня, который и ответил. И я, знаете, в конце я говорю: «Хочу записаться к психологу» и всё такое, а он говорит: «Спасибо вам большое, что вы рядом со своим ребёнком». У меня там слёзы на глазах… Но это было то, что мне нужно было услышать — что я на правильном пути. 

То есть, да, очень-очень тяжело. Я сейчас там, где вы меня видите, только благодаря очень большой работе. Потому что я не знаю, слабая я или не слабая, но в тот момент я не была [готова — прим. ред.], тяжело справиться со всеми своими эмоциями. 

Дина: Поняла. Ну и получается, это GENDERDOC-M, да, организация, которую ты упоминаешь?

Лариса: Да, GENDERDOC-M. Она у нас основана ещё в 1998. Я в неё пришла как раз перед ковидом, это было начало 2020 года — получается, пять лет назад. И да, пришла ещё потому, что ребёнок очень… Я его спрашивала: «Чего ты хочешь?», а он хотел общаться с похожими на него детьми. У него было… ну, не очень были друзья, им было тяжело как-то создавать социальные связи. И вот мы как-то пришли — и хоп ковид! Все мы оказались заперты дома, никакого общения ещё год минимум не было. Мы онлайн, конечно, встречались. 

И я хочу сказать, что тяжело: и родителям очень тяжело обратиться куда-то в организацию, и приходить очень тяжело. Это тоже такой психологический барьер, потому что ты идёшь встречаться с какими-то  чужими людьми. Я, например, тяжело иду на контакт с незнакомыми, и это, конечно, тоже надо было перебороть. Но да, я вот сейчас, конечно, смотрю — мне кажется, это было очень глупо и нечего было бояться. Но, наверное, мышление какое-то постсоветское, непонятное, при котором к психологу стыдно пойти, помощи попросить и совета… Всё это строит у нас какие-то барьеры — несуществующие, ненужные. Но всё это, к счастью позади. 

Дина: Да, я понимаю, о чём ты тут говоришь. В этом смысле тут куча всяких предрассудков: начиная от ментальных каких-то особенностей поддержки и заканчивая квир-темой — всё это табуировано, и в России в том числе. Ты говоришь, ты обратилась за психологической поддержкой… Правильно я понимаю, что там группы поддержки проходят для родителей? 

Лариса: Да, я, конечно, тогда не знала о её существовании. Когда первый раз… Вот Наташа, которая у нас является координатором группы, я с ней сначала встретилась. С ней все родители сначала встречаются, и все, наверное, сидят у неё в кабинете по три часа и рыдают, три вида слёз набирают. И это, я не представляю, какая тяжелая работа. 

Конечно, первый раз, когда родители ещё в этой стадии отрицания, единственное, чего ты хочешь, это: «Давайте сделаем всё как раньше, поменяйте мне моего ребёнка на обычного!» И: «Я не хочу, это всё, наверное, неправда, враки, он придумал себе!» И хочешь не хочешь, ты должен вселить какие-то, наверное, пустые надежды в этого родителя — просто чтобы дать ему какую-то точку опоры. 

Что-то… Да, сначала с Наташей вот поговорила, чтобы понять, что это не конец света. Потому что когда уже я пришла в себя и мысли о суициде прошли, единственная мысль у меня была — что надо, надо в другую к страну эмигрировать. Потому что в нашей моему ребёнку жизни не будет, потому что это постсоветское пространство. Тут люди, во-первых, полны предубеждений: всё, что другое, всё, что «не так», — им кажется, всё это странно, и ты этого боишься и ненавидишь. И кроме этого, ещё у нас — как в Грузии, наверное, как везде — волна очень религиозных людей, которые тоже забывают, что религия — это, во-первых, про любовь Господа к своим подданным, своим рабам, про любовь, а не про ненависть, не про жестокость,

То есть мне казалось, что моя страна — это самая, самая неподходящая, особенно для транс-людей. Мне хотелось эмигрировать куда-то. Мы оба на английском общаемся, хотелось в США, куда-то. Я за этим пришла тоже в организацию: «Дайте мне справку, что мы…» Ну, это знаете, смешно сейчас, я рассказываю — мне стыдно и смешно, конечно. 

Потому что, во-первых, я не человек, который, наверное, мигрирует. Я не хочу, чтобы события меня к этому вынудили когда-то. Мне тяжело, конечно, никому не легко, но я не думаю, что я могу куда-то мигрировать, где меня никто не ждёт. Это нужно быть очень сильным, очень смелым, и моё уважение к тем, кто это сделал, но я слишком привязана к своему месту.

И да, эти мысли тоже отошли. Потому что вот Наташа говорила: «Ты что? Столько людей живут в Молдове, таких людей! Ты с ними познакомишься, ты их увидишь!» И да, это была очень долгая дорога, пока я пришла к выводу, что буду пытаться изменить страну, а не искать другую. Потому что, например, в США сейчас им тоже не позавидуешь. Это может измениться в любой стране в любой момент. Так что, да — надо менять мир, надо объединяться с родителями всех стран и менять ситуацию.  

Дина: Да факт.

Лариса: Чтобы нашим детям было чуть полегче… Извините за такие, может, высокопарные [речи — прим. ред.], но хочешь не хочешь — вот к такому выводу приходишь. Мы всё время мечтаем, что мы что-то сделаем для всего мира, не только для наших детей.

Дина: Мне кажется, уже делаете.

Лариса: Дай Бог, пока было… 

Дина: А ещё нам просто необходимо напомнить вам, что без вашей поддержки «Бок о Бок» не сможет продолжить свою работу. Оформить разовый или же ежемесячный донат можно по ссылке в описании подкаста. Так мы сможем продолжать радовать вас самым интересным и квирным контентом. А был ли вот этот момент, когда ты почувствовала, что ты принимаешь? Или это был такой путь, где сложно такое уловить? Ну, что ты почувствовала, что принимаешь ребёнка? 

Лариса: Да, это сложный путь.Потому что ты не понимаешь сначала, как для него важно, чтобы ты приняла его полностью — вот полностью, такой, какой он есть, не пытаясь его изменить. Потому что после вот того, что рассказала, типа каминг-аута, что у нас был, я его попросила очень… Я прошу: «А можно не так провокационно вести себя, одеваться? Попробуй ещё чуть-чуть, притворись что ты девочка, чтобы у тебя не было проблем в школе».

И мне сейчас стыдно за то, что я это просила у ребёнка. Потому что вместо поддержки… Наоборот, как бы — мне казалось, что я поддерживаю: «Да, я тебя принимаю, но давай хотя бы на улице ты веди себя по-другому». А принять его так, чтобы полностью не пытаться, то есть безусловно, не пытаться изменить ничего — это, наверное, мне понадобилось года два-три. Так, чтобы бы я сказала, что вот: я сейчас спокойно его называю по местоимению, которое он себе выбрал, по имени, и у меня нет никакого внутреннего диссонанса, отторжения.

Мне помогло, конечно, то, что я слышала очень много историй, и о транс- людях тоже: как им это важно, как они от этого становятся счастливее, как им хорошо. И я знаю, как тяжело родителям изменить имя, которым ты обращаешься. Потому что мы тоже, когда выбираем имя для ребёнка, вкладываем в него столько значения, любви, смысла… Мы долго к нему привыкаем, а потом отвыкаем тяжело. Но это столько имеет значения для наших детей, что все наши усилия стоят того. То есть, когда ты уже начинаешь его называть как надо, то очень быстро привыкаешь, а он расцветает на твой глазах.

В момент, когда он понял, что я его полностью принимаю, он уже не вёл себя так провокационно. То, чего я от него хотела… Может быть, не так прямо выразительно маскулинно. Потому что я ему говорила: «Ну если ты мужчина, это не значит, что ты должен быть неопрятным, неряшливым. Ты должен всё равно следить за собой, чтобы от тебя приятно пахло». То есть были какие-то, знаете, заскоки такие странные, которые мне в голову [не приходили — прим. ред.]. 

А вот когда он увидел, что я его полностью принимаю — и моя мама, скажем так, тоже, и более-менее мой папа — то есть он как будто успокоился. Он как будто больше уже никому ничего не хотел доказать. И мне стало спокойнее самой — после принятия моего ребёнка.

Дина: А вот ты упомянула про группу поддержки, про истории… А есть какая-то история оттуда, анонимная условно, которая лично тебя особенно поддержала на этом пути?

Лариса: Если честно, все истории они — очень впечатляют. Потому что даже страна, где вроде бы относительно нет неприятия общества, где законы в порядке — даже там есть проблема. И просто восхищаешься: если родители быстро принимают своих детей, то восхищаешься их мудростью. 

И когда ты видишь, что родители идут на такие подвиги… Например, очень меня поразила история Татьяны, которая изменила даже свою карьеру, стала психологом, чтобы лучше понять своего ребёнка, и которая сейчас помогает другим таким же детям. Или тоже Нино, у которой ребёнок уже взрослый, совершил переход, но которая стала такой активной и так борется за права остальных детей — просто это так восхищает, и такое испытываешь уважение. 

И, в принципе, любой родитель, который принял своего ребёнка… потому что, мне кажется, ты переходишь уже в другую категорию, как я на днях прочитала: начинаешь любить — ну, мы так говорим «безусловно», но сердцем любишь напрямую своего ребёнка, и это вызывает уважение. Это огромная работа над собой, полностью меняешь свой характер, и это тяжело, тем более в возрасте, когда ты уже не такой молодой, и есть куча других проблем, и ответственности и всё такое, да. 

Дина: Поняла, да, спасибо, что поделилась. Меня тоже очень вдохновило, когда я лично познакомилась на конференции с Нино. Я такая подумала: «Вау, энергия, поддерживающие чувства!» Ещё поучаствовала там в тренинге, совместном от родителей — они собирали там информацию, что могло бы поддержать, в том числе квир-активистов в качестве родительской поддержки. Я хотела ещё тогда у тебя уточнить про проект, собственно, «Плюс Голос», через который я, по крайней мере, познакомилась с фильмом, с твоей историей и историей Джейка. Как так получилось, что вы стали сотрудничать?

Лариса: Насколько я знаю, наша организация GENDERDOC-M давно сотрудничает с организацией Quarteera в Германии — это ЛГБТ-организация. Наши родители ездили один раз в Берлин к Quarteera на встречу с другими родителями, а уже на вторую встречу попала и я. Это кажется, был 2023 год. Я поехала в Берлин с ещё четырьмя нашими родителями; они там уже знали чуть-чуть друг друга — некоторые, некоторые нет, 

И вот после нашей встречи, где только обсуждалось ещё создание какой-то родительской организации, после этого вот появился «Плюс Голос». Было очень интересно, что мы все вместе участвовали и в выборе имени организации, и лого и всего остального. У нас есть чат, где мы каждый день общаемся, регулярно — где-то один раз в месяц — у нас родительские собрания, в которых мы участвуем.

Это да, «Плюс Голос» уже часть моей жизни. Так получилось, мне предложили сняться в фильме, и я тогда была в таком восторге, что нас так много — родителей вот с такими, с одной стороны похожими историями и эмоциями, с другой — такими разными. Я просто была рада, что я увидела: что есть будущее, есть какой-то смысл идти дальше, бороться. И, конечно, я согласилась сниматься в фильме, да,

Дина: Я как раз про фильм тоже хотела спросить. Мы уже с Пашей, получается, немножко поговорили, в том числе про «Ваш сын и внук». И мне даже Паша сказал: «Мне кажется, Лариса согласилась, потому что у неё был период, когда она соглашалась на разные предложения и говорила им "да"».

Лариса: Я даже хотела так пошутить: наверное, сейчас мне бы предложили — я бы сказала «нет». А тогда я считала себя обязанной всем вокруг за то, что мне вернули свет в конце туннеля. Во-первых, я не знала, что это такое. Я же не актриса! Как-то это: документальный фильм, это про тебя — не представляла себе, что это. Мне тяжело его смотреть, но я очень рада, что другим, может кому-то, он полезен, может, кто-то им вдохновляется. Там просто мы такие, как есть. Потому что, не знаю, когда с тобой человек проводит три дня, три полных дня, и из этого делает пятнадцатиминутный фильм — ты должен быть искренним, потому что он тебя видит таким, какой ты есть уже в течение трёх дней.

Дина: А ты говоришь, сейчас тяжело смотреть на ту себя, может быть, героиню. А каково это для тебя было тогда — показать свою историю? И почему ты говоришь, что это тяжело?

Лариса: Вот рассказать свою историю, конечно, это с одной стороны тяжело, я понимаю, но это ещё для меня лично имеет огромный психотерапевтический эффект. Потому что ты себя чувствуешь гораздо легче после того, как ты рассказываешь — это я только недавно выяснила. И ну я не знаю… мы как-то в нашей семье по жизни довольно искренние, то есть нет проблем что-то рассказать, ничего такого, что хочется утаить. 

Просто тяжело смотреть, как и любому человеку. Во-первых — извините, тут чуть-чуть с таймингом перепутала — мы, получается, в Quarteera были, наверное, в 2022, и поэтому мы снимали фильм уже, мне кажется, в 2023. Да, с тех пор прошло два года.

И тебе тяжело, потому что за эти два года ты очень изменился. Мы уже все втроём очень изменились. Нам кажется, что мы стали лучше и умнее чуть-чуть, а там говоришь многие вещи, о которых потом сожалеешь, когда ещё не знал многого. Просто не хочу, чтобы кто-то думал, что это так о себе много возомнила, просто мы там реально очень настоящие такие. И, наверное, не хочется смотреть: хочется увидеть себя покрасивее, поумнее, как на балу, а мы там — как в повседневной жизни. Ну и, наверное, неинтересно: ты же знаешь, что ты думаешь.

Дина: Поняла. Просто про себя, таком настоящем. 

Лариса: Да, тяжело смотреть. И всем втроём. Мы сильно обсуждаем… не можем. 

Дина: То есть и маме, и Джейку тоже, да?

Лариса: Да, особенно маме. Потому что ей всё-таки было ещё тяжелее, чем мне, пройти этот путь принятия. Я не знаю, принимает ли она моего ребёнка полностью, но тогда она точно ещё была на полпути. И она — как я сказала, мы довольно искренне —  сказала многие такие, ну очень личные вещи. Режиссёр фильма был очень-очень обаятельным и располагающим к себе, мы очень быстро к нему прониклись и воспринимали как уже своего друга. И всё-таки он же всегда с камерой был… Ну, молодец, конечно, молодец. Мне кажется, он нас показал ещё очень красивыми.

Дина: Классно. Да, мне кажется, нужно иметь талант расположить к себе людей, чтобы раскрывать какие-то личные истории.

Лариса: Потому что, знаете, вот он пришел ко мне домой… А я тяжело [иду — прим. ред.] на контакт с незнакомыми людьми, и принимать у себя дома. А я ещё простыла тогда ужасно. И я ему говорю: «Извините, но я так стесняюсь, и я могу что-то не попадать». А он: «А я как стесняюсь!» Это так было смешно: такой известный режиссёр и всё такое, и он мне говорит, что стесняется. Нет, было очень приятно с ним познакомиться, очень он молодец.

Дина: А вот ты, Лариса, упомянула про Нино?

Лариса: Да, этот фильм мы смотрели на премьере. Конечно, сначала онлайн: Павел с представителями «Плюс Голоса» — Ваней и Наташей. Они сделали премьеру для нас. Вот они были с одной стороны, мы [с другой — прим. ред.], и мы онлайн смотрели, так чтобы точно было видно, что мы не против этот фильм показать. Это был первый раз, когда мы смотрели этот фильм. 

А второй раз уже где-то через месяц, мне кажется, была наша встреча в Берлине с родителями из разных организаций. Там у нас была очень сильная [программа — прим. ред.]: мы работали, разрабатывали стратегический план на следующий период времени. Был такой workshop, мы разделились на группы, пытались что-то хорошее такое сделать, создать. Но для меня там было очень много людей, которых я видела в первый раз: мамочки из России, из Беларуси, из Грузии, из Армении — из разных стран. Конечно, я за три дня не успела со всеми перезнакомиться, пообщаться… 

А вот, кажется, в конце третьего дня решили показать наш фильм. Конечно, я осталась там, потому что было неформальное общение — и ночью там люди ходили по номерам, то одно, то другое, а я как-то не очень в этом участвовала. На просмотр фильма, конечно, я пришла как бы поделиться опытом. И этот фильм, знаете, мы на одном дыхании все посмотрели.

А после фильма — вот первая Нино, и ещё там пара мамочек, с которыми я даже буквально не была знакома и не общалась, они прям пришли ко мне, так обняли и сказали: «Слушай, но это же всё, что мы чувствуем, всё, что мы через это тоже прошли! И какая ты молодец, что такая искренняя — и ты, и твоя мама. И всё, что вы там сказали, это отозвалось в нашей душе. 

Просмотр этого фильма — это так нас сблизило со всеми родителями, которые смотрели. И не знаю, я их уже после этого так как родных людей чувствую. Потому что после этого, уже знаете, какой-то вот лёд… Между нами не было этого льда. Мы так все сдружились после этого! Тем более что я тоже рассказывала, как снимался фильм, и мы там столько смеялись. Ещё было интересно, что из героев фильма была только я — при всех.

А потом через полгода мы пригласили этих же родителей (или не всех) в Молдову на участие в конференции, которую наша организация проводила. И было очень интересно: моя мама приходит на первый день на эту конференцию, там наши все родители — и они все к моей маме побежали обниматься! Она же их не знала вообще, а они её, как и меня, уже видели фильме. Она им как родная. А я говорю: «Что? Кто? Что такое?». Это было, конечно, смешно — что они все очень хотели с ней познакомиться.  Возраст у наших родителей разный: кто-то, может, кому-то ближе — мама по возрасту, кому-то я. И конечно, очень-очень интересно и просто было очень приятно видеть, что этот фильм помогает мне наладить более тёплые отношения со всеми. 

Дина: Интересно, да. Я хотела как раз ещё поговорить про то, что меня очень вдохновляет в «Плюс Голосе»: то, что родители из разных стран — ты вот упомянула, что вы тоже встречались вместе, из Армении, Беларуси, Грузии, Кыргызстана, Литвы, Молдовы, Польши, России, Германии, Украины —  все объединяются. Несмотря на политический контекст, войну, которая продолжается, и разные языки. Как тебе кажется, как это удается — то, что вы, несмотря ни на что, объединяетесь?

Лариса: Да, нас объединяют наши дети, и конечно, наша любовь и наша боль. Они настолько одинаковые и настолько велики, что, мне кажется, если бы дали нам «порулить», наверное, не было бы ни границ, ни войн — ничего этого бы не было. Потому что благодаря нашим детям мы понимаем, какие приоритеты должны быть у людей.

Благодаря войне, конечно, тоже много понимаешь: насколько всё остальное чепуха и как важно просто иметь любимых рядом и знать, что им не угрожает никакая опасность. Да, мы, конечно, все разные, но мы понимаем, что родителям, которые живут сейчас в странах, где ЛГБТ-сообщество не принимается или даже вне закона — им гораздо тяжелее, чем нам. Им даже опасно как-то бороться за свои детей. Мне тяжело представить, как быть на их месте, потому что мне и так трудно, а если бы ещё такая ситуация извне… 

Но мы пытаемся, когда встречаемся, жить моментом — Carpe Diem. Мы забываем о всех этих преградах, мы думаем только о том, что это мы, наши дети, и как сделать мир лучше для них. Мы пытаемся забыть о своих проблемах, которые имеются. Конечно, у нас есть родители из Украины, из России, но они прекрасно между собой общаются.Потому что будь воля родителей из России, они точно убрали бы всю всю армию, или она бы не существовала вообще. Или будь воля родителей из другой страны — всё было бы по-другому. Да, мы не можем ничего изменить в глобальном смысле, но мы можем пытаться хотя бы своим детям чуть-чуть улучшить жизнь, любя их и хотя бы не создавать им проблем.

Очень хотелось процитировать из последнего, третьего фильма, самого свежего, где и Нино снимается. Владимир, наш папа, говорит там такую фразу, которая просто за сердце берёт: «И так, слишком много людей выстроилось в очередь навредить нашим детям. Пожалуйста, родители, не становитесь вы туда!». 

То есть — принимайте своих детей. Это так круто! И очень хочется сказать, что когда мы встречаемся, мы пытаемся не обсуждать политику, религию, и всё это, потому что это не под нашим контролем, к сожалению. Лучше мы будем делать что-то хорошее, чем ссориться из-за того, на что мы не можем повлиять или изменить. 

Дина: А вот я ещё хотела спросить про Молдову, так как вы с семьёй живёте в Молдове. Я думаю, нашим слушателям и слушательницам было бы интересно узнать: как, по твоим ощущениям, выглядит ситуация квир-людей в Молдове, и для тебя, в частности?

 Лариса: Да, конечно. Когда я рассказывала о своих переживаниях за ребёнка, я чуть-чуть поделилась своим мнением о нашей стране — о том, как она, как мне казалось, не принимает ЛГБТ-сообщество. Это было где-то лет пять назад, когда я так думала. 

Потом, благодаря нашей международной встрече в Берлине с родителями из других стран… «Плюс Голос» — они нам сделали такой интересный workshop или тренинг. Там были категории и вопросы о ситуации в наших странах по разным законам. И вот в конце, когда мы сделали итоги по Армении, Грузии, России, я с таким удивлением смотрю — оказывается в Молдове ситуация лучше всех! А я сижу, жалуюсь, мне кажется, что выхода нет, и пытаюсь отсюда как-то эмигрировать. Оказывается, у нас не всё так плохо.

Просто когда я смотрела изнутри… Конечно, у нас проводятся опросы нашей организации по поводу отношению общества к ЛГБТ- сообществу, и оно в целом негативное. Но всё-таки есть небольшие улучшения в последние годы: проценты тех, кто принимает увеличиваются, а тех, кто прямо настроен очень негативно — уменьшаются.

Я живу в столице Молдовы. У нас очень маленькая страна, люди эмигрируют в страны побогаче. Экономическая ситуация не очень, и, в принципе, вся жизнь сконцентрирована в столице. И тут, как и везде, мне кажется, можно попасть на какую-то бабушку, которой, например, просто не понравится макияж — слишком вызывающий — или цвет волос. Бывают и преступления на почве ненависти: конечно, бывало, что избивали представителей меньшинств. Но полиция должна нас защищать. И даже если каким-то личностям в полиции,  что-то не нравится, они вынуждены соблюдать законы и защищать нас. 

Я, конечно, очень-очень переживаю за своего ребёнка, когда он выходит в город погулять. Я даже одно время завидовала родителям геев или лесбиянок. Говорю: «У ваших детей на лбу не написано хотя бы, что они другие». Они могут спокойно идти по улице, и если не идут за ручку со своим партнёром, то никто к ним, в принципе, не привяжется. А вот транс-дети гораздо уязвимее с этой точки зрения, потому что один их внешний вид уже поднимает кучу вопросов и негодование.

Каждый день ужасно переживаю, очень беспокоюсь за своего ребёнка, чтобы с ним что-то не случилось. У нас даже вот в этом году летом был инцидент: транс-мальчика (он чуть постарше моего сына, и мы его очень хорошо знаем и любим), к сожалению, избили. Ему сломали пальцы, он ходил в гипсе. Он велосипедист — не мог управлять велосипедом, не мог на гитаре играть… Просто потому, что кому-то не понравилось, как он себя ведёт на улице. И это ужасно.

Конечно, мы очень надеемся, что сможем изменить ситуацию. Но, например, когда к нам приезжали родители из России со своим транс-мальчиком, они его спокойно отпускали и говорили: «Да что у вас тут? Где его тут потеряешь, что с ним случится?». Это всё, конечно [познаётся — прим. ред.] в сравнении. То есть, понимаете, мне кажется, что у нас очень опасно, но если сравнить с другими странами — не так уж и плохо. И, наоборот, может быть есть страны, где получше. Но сердце бьётся сильно, тревожиться за своего ребёнка — как и у любой мамы.

Дина: Но получается, на законодательном уровне законов о «пропаганде ЛГБТ» и так далее — нет?

Лариса: Нет, нет, пока нет. Хотя, конечно, у нас очень хотят… Есть пророссийские партии, которые… Ну, я не знаю, наслышаны ли вы, но у нас сейчас были исторические выборы в сентябре. Мы ужасно переживали. Многие уже сидели на багаже, на сумках, чтобы уехать из страны, потому что у нас очень было очень сильное влияние с российской стороны — именно пропутинская власть хотела, чтобы выиграли их сторонники. И всё это висело буквально на ниточке. Это было просто чудо. Мы все ужасно переживали, и чудо, что они [проиграли — прим. ред.]. Но они есть в парламенте, хотя, слава Богу, не могут ничего сделать сами и ничего решить.

Их предвыборные платформы содержали абсолютно все анти-ЛГБТ лозунги. И они обещали, что они первым делом введут законы о «пропаганде ЛГБТ». Это доходит до смешного: они, например, говорят, что надо запретить «пропаганду ЛГБТ» и сексуальное воспитание в школах, но у нас его и так нет! 

То есть мы как родители — вот у нас в родительской группе поддержки есть инициативная группа — мы даже проходили тренинги, изучали пособия по sexual orientation и gender identity. Мы уже готовы быть тренерами, мы хотим ходить по школам и объяснять если не детям, то хотя бы психологам и социальным работникам, в чём разница. Потому что вся эта ненависть, мы знаем — она приходит из незнания и из страха. Страха, потому что люди просто не осведомлены, что такое ЛГБТ, что люди такими рождаются, что это не их осознанный выбор и они не могут ничего с этим поделать. Мы, конечно, встречаемся и с полицией, и с представителями парламента и правительства. Пытаемся даже с министерством образования. К сожалению, мы не можем, но мы очень хотим вести курсы сексуального воспитания в школах. 

Во-первых, мы ставим акцент на том, что это помогло бы детям предотвратить нежелательную беременность или заболевания, передаваемые половым путём. Это даже против сексуализированного насилия очень важно — чтобы ребёнок знал своё тело, знал, что можно, а что нельзя. У нас довода в куча! Но, к сожалению, мы пока не можем ничего [сделать — прим. ред.], потому что тема ЛГБТ настолько чувствительная для всех, кто стоит у власти, что даже если они в душе хотели бы нам помочь, они понимают: что большинство населения будет против.

Дина: Ты, Лариса, рассказала, что вы даже пытаетесь взаимодействовать с разными структурами, институциями. По сути, это такая частично ещё и адвокационная работа. А ты тоже участвуешь в этом? И это через GENDERDOC-M или как это вообще происходит?

Лариса: Это очень интересно. Как я уже рассказывала, когда я пришла в GENDERDOC-M и слышала, как нам говорят: «Вот мы активисты…», «Вот вы не хотите быть активистами», я так: «Какой из меня активист? Оставьте меня в покое, я хочу забиться в свою ракушку». Я просто сначала плакала. Говорю: «Дайте мне отплакаться, я понимаю, что нашла свет в конце туннеля и буду жить, слава Богу, но активисткой точно не буду». 

Меня это название пугало. И пусть активистки, знаете, для меня это были какие-то там «боевые» женщины, а я совсем мягкая по характеру. Я никогда не высовывалась, я даже [не шла — прим. ред.] на прямые конфронтации — и даже в магазине или троллейбусе не хочу ни с кем ссориться. Какая из меня активистка? 

Но когда мы встречаемся нашей группой поддержки — а мы встречаемся два-три раза в месяц, проводим психологические тренинги — мы слышим столько историй… И когда дети приходят к тебе, например, на прайдах… У нас есть специальная такая одежда: «Free hugs from mom» («Бесплатные обнимашки от мамы»). И когда к тебе подходит ребёнок, весь дрожит, обнимает тебя и говорит: «Как бы я хотел, чтобы моя мама была здесь», ты волей-неволей становишься активистом. Потому что хочешь помочь другим детям. Ты понимаешь, как мало детей имеют поддержку от своих родителей. Это лучшем случае родители просто равнодушны, а в худшем…

Наверное, у меня судьба такая, что даже если я не хотела в этом участвовать… Этим летом у меня была такая ситуация: друг моего ребёнка, тоже трансгендерный мальчик, который ещё не сделал каминг-аут перед родителями, потому что они ужасно гомофобны. Он часто приходил к нам домой, в гости, рассказывал про своих родителей, и у меня просто волосы дыбом вставали. Потому что родители его ограничили со всех сторон. Мама, наверное, чувствовала, что он отдаляется, и как-то пыталась [на него повлиять — прим. ред.]: и в конце концов они начали запрещать выходить, отбирали мобильный… Дошло даже до жестокого обращения, уже были синяки на нём.

Он сбежал из дома и пришёл к нам. Мне пришлось тогда с этим столкнуться, потому что я не могла [остаться в стороне — прим. ред.]. В первый раз, когда он сбежал, я позвонила его маме, пыталась с ней поговорить, но увидела, что меня там вообще не слышат. Мне пришлось столкнуться с полицией, с социальной защитой — со всеми. Впервые в жизни я говорила с полицейскими, потому что у меня не было никогда проблем. И, конечно, я участвовала в разных комиссиях, вышли даже в прессу с нашей историей, я давала интервью… Я пыталась многим объяснить, что именно у транс-детей процент самоубийств очень велик, что ребёнок на грани и надо его защитить. А мне говорят: «Это не твоё дело. Самоубьётся у себя дома — родители будут отвечать». Такое отношение ужасное… 

Хочешь не хочешь, а после этого печального опыта моего… Меня очень поддержала Наташа и GENDERDOC-M. Они меня поддерживали в этом деле, ходили со мной везде, если нужно было — предоставили бы и адвокатов, консультировали. После этого мы даже решили, что обязательно проведём тренинг для наших родителей: как себя вести, если к тебе ночью (потому что у меня так было — в середине ночи) приходит ребёнок весь в крови? Что делать? 

Потом и меня обвиняли: почему я тут же не позвонила в полицию, почему я подождала до утра? Почему одно, другое? Нам нужны были тренинги, чтобы мы знали, как себя вести. Чтобы мы знали, как общаться с полицией и какие у нас права. Что нам можно делать, что нам нельзя. 

Знаете, в один момент меня, а не родителей [ребёнка — прим. ред.] обвиняли в насилии к ребёнку — в том, что я ему дала телефон. На который, он к большому нашему счастью, записал всё своё общение с органами власти. Это было ужасно, как в советских фильмах показывают ужас. Он попал в приёмник-распределитель, жил где-то месяц, и то, как с ним обращались — это был ужас. И всё это у нас записано: какие у нас есть психологи кошмарные, которые издеваются над детьми. Сейчас у нас скандал в этой области: этот психолог подаёт в суд. Подаёт не на нас, но на прессу, которая опубликовала эти записи и всё такое. Ну, хочешь, не хочешь — становишься активистом. Даже если у тебя не хватает смелости и сил, оказывается — надо. Потом смотришь с гордостью, как ты личностно вырос, во всех этих ситуациях стрессовых.

Дина: Ух… Мне кажется, я мельком слышала про эту историю, но совсем не знала деталей. Это прямо… Возможно, мне Наташа немножечко рассказывала, но я не знала эту историю в таких подробностях.

Лариса: Да, я знаю, что Наташа была впечатлена. Хотя… ну, это так получилось. Мне все говорят: «Зачем полезла туда?», а я и не лезла — оно знаете, как то само собой. Я уже со своим ребенку шучу, говорю: «Слушай, лучше котят и щенков приноси — хотя бы за них государство не будет мне потом трепать нервы. Спасает всех своих детей, да.

У нас вот сейчас, например, тоже живёт одна его подружка. Которую родители не принимают, потому, что она на гормональной терапии. Ей уже двадцать лет. Я уже сказала да? Хотя бы был совершеннолетний ребёнок. У неё очень тяжёлые отношения с родителями, поэтому живёт у нас. Да, хочешь не хочешь, становишься активистом. 

Я понимаю, что её родители, не очень хотят со мной общаться. Я часто говорю, что могла бы с ними поговорить. Может быть, они, например, посмотрели наш фильм и сделали вывод такой: «Боже мой, что за родители, которые дают ребёнку гормоны!». Но, если знать, что для ребёнка принимать гормоны — это важнее, чем сама жизнь... Что для них транс-переход — это единственное, что имеет значение в этой жизни… Мне кажется, ты согласишься. Я пытаюсь всё время думать… Конечно, нам тяжело быть на их месте. Это тяжело, тяжело быть родителем. Но надеешься, что ты на правильном пути.  

Дина: А вот про родителей —  я думаю, можно таким, завершающим вопросом: что бы ты хотела сказать родителям квир-детей, которые будут нас слушать нас, на своём пути принятия?

Лариса: Во-первых, вы не одни — это самое главное. То, через что вы проходите сейчас, уже прошли много-много родителей. Пожалуйста, обращайтесь за помощью, за опытом, к кому угодно — вам сразу станет легче, это точно. Во-вторых: вы молодцы, раз нас слушаете. Это значит, вы на правильном пути. 

Как я уже рассказывала и видела на своём собственном опыте: когда ребёнка принимает родная мама (а если ещё папа — это вообще супер!), то им иногда больше ничего не надо. Это дает им такой тыл, который даёт такую силу и энергию, чтобы и учиться, и работать и горы свернуть. 

Я очень желаю всем родителям… Для меня лично, мне кажется, как будто есть такой переключатель в голове. Который ты должен обязательно переключить, когда ты понимаешь: вот ты и ребёнок — это самое главное. Потому что всё остальное — это такие, знаете, ценности обычно ненастоящие: что скажут люди, какое-то осуждение извне… Мы же тут всё-таки про любовь. 

Наши дети — не преступники. На самом деле в большинстве своём они очень креативные, очень интересные люди. К сожалению, они борцы с рождения, потому что им сначала очень трудно понять, что с ними «не так» и почему они не такие, как все. Они изучают столько материала, чтобы понять что с ними происходит. Часто они мудрее нас и гораздо лучше в смысле того, что они не осуждают никого по образу, и не спешат с выводами. Нам есть чему у них поучиться.

Я желаю родителям очень много терпения и сил. Мне кажется, что если мы все объединимся, мы сможем что-то изменить к лучшему. Мы просто хотим, чтобы мир принял нас — чуть-чуть других, чуть-чуть разноцветных. Чтобы мир стал просто красивее и интереснее.

Дина: Спасибо большое, Лариса. А я знаешь, хотела просто дополнительно спросить: ты говоришь, что можно обращаться за помощью — правильно ли я понимаю, что к «Плюс Голос» тоже можно присоединиться?

Лариса: Конечно, конечно! Я про «Плюс Голос» и говорю. Мы — организации из разных стран. Мы пытаемся что-то друг другу предоставить, но все наши ресурсы соединяются в «Плюс Голосе». На сайте проекта есть много видео и материалов, которые могут вам помочь.

Или просто задайте вопрос: даже если нет ответа на сайте, мы между собой общаемся каждый день. Если кто-то может помочь, поделиться историей или послушать... То есть это всё работает, всё это вживую, мы все всегда на связи. Пожалуйста обращайтесь!

Дина: То есть, в целом, если что — можно тоже написать?

Лариса: Конечно! Не можно, а нужно. Знаете, у нас есть много родителей, которые говорят: «Я понимаю своего ребёнка, всё у меня нормально». Просто придите помочь другим тогда, если у вас всё хорошо! Когда ты помогаешь другим, ты так тоже растёшь. Это такой личностный рост. Хочешь, не хочешь, а ты получаешь очень много позитивных эмоций и узнаёшь ещё кучу новых штук. 

Мне кажется, просто не надо останавливаться, нужно идти всегда вперёд. Столько детей, которые хотят, чтобы их приняли! И если не их родители, то пусть хотя бы их выслушали другие.

 Дина: Ссылки на GENDERDOC-M и «Плюс Голос» мы оставим в описании под видео.

Лариса:  Да, конечно! Без проблем. Мы будем рады помочь всем.  

Дина: Супер, спасибо тебе за разговор. Спасибо, Лариса, что присоединилась сегодня поговорить с нами. Наши материалы на тему квир-родительства мы оставим в описании к выпуску.